О.Тарасов

Ночной Король

Улица извивалась как раненая змея -- хлипкие покосившиеся дома цепляясь друг за друга, точно боясь рухнуть. Дома эти возводили без всякого плана -- где придется и как придется, да и вообще складывалось впечатление, что строили их на пьяную голову, а протрезвев, поняли, что перестраивать поздно, да и махнули рукой на этой безобразие -- пускай стоит. Фонари в этом квартале считались ненужной роскошью, единственным источником освещения были редкие тусклые окна, сквозь которые струился болезненный полумертвый свет лучин и светильников, заправленных прогорклым маслом. Под ногами хлюпала мерзкая осенняя жижа -- мостовая была для этих трущоб еще большим роскошеством чем фонари. Про стоки для нечистот можно и не вспоминать -- какие там к Темным Богам стоки когда к твоим услугам вся улица, распахнул окошко, выплеснул не глядя, всего то и делов.Сквозь тонкий просвет меж скатами крыш виднелось пепельно-серое мертвое небо осенней ночи.

"Как они тут живут, как они тут еще не передохли от чумы или холеры, эти халупы даже и гореть то как следует не будут -- настолько они пропитались испражнениями" -- размышлял человек, закутанный в дорожный плащ из плотной темной материи. Внезапно он споткнулся и чуть упал во весь рост в особо зловонную и глубокую лужу. Споткнулся он не обо что иное как о труп -- какой то мужик в грязных лохмотьях валялся уткнувшись лицом в нечистоты, даже того тусклого света, что заливал эту улочку было достаточно, чтобы разглядеть неровную цепь рваных ножевых ран на спине бедолаги -- не так давно его кто то очень долго и сосредоточенно колол ножом -- втыкал и проворачивал лезвие, стремясь не просто зарезать, а искромсать несчастного.

"Дерьмо и покойники" -- подумал человек, -- "а ведь никто и не почешется, всем плевать, не его убили и ладно, хотя и мне, собственно говоря, тоже плевать, хотя раны свежие, надо почаще оглядываться". Человек залез рукой под полу плаща, нащупал рукоять кинжала и продолжил путь. Улица внезапно оборвалась и перед ним распахнула объятия площадь. Вернее не площадь даже, а нечто промежуточное между площадью и большим перекрестком. Настоящих больших просторных площадей в этом городе было три -- площадь перед Ратушей, Рыночная и Дворцовая. А эта площадь представляла собой просто пространство, свободное от покосившихся домов, и заполненное все той же жидкой вонючей грязью. Помимо грязи на площади имелась ветхая покосившаяся виселица с истлевшим покойником, к которому утратили интерес даже вороны и два скучающих стражника -- темные силуэты в остроконечных шлемах с алебардами в руках. Человек подавил острое желание снова нырнуть в темноту узкой вонючей улочки и направился прямо к блюстителям порядка, а блюстители порядка направились прямо к нему.

Встретились они неподалеку от виселицы. Один из стражников, недолго повозившись с огнивом, зажег факел. Яркий ослепительный свет мгновенно выхватил из тьмы усатые, багровые от пьянства лица. Судя по всему стражники сейчас были мучительно трезвы и маялись от скуки.

-- Кто таков, почему бродишь в столь поздний час? -- задал вопрос более рослый стражник.

-- Заблудился я. Трактир какой или таверну ищу.

-- Пришлый?

-- Ну ясное дело, будь я уроженцем вашего славного города, стал бы я месить дерьмо в ваших славных трущобах?

-- Ну ты полегче, полегче, кто таков, сказывай, -- стражник покрепче ухватил алебарду.

-- Ригланд, доктор философии из Университета города Иларама.

-- Грамотей, значит, -- насторожился стражник с факелом, -- знаем мы таких грамотеев, ну ка прочти тогда, что написано, -- и он чуть ли не ткнул факелом в табличку висящую на груди у висельника. Табличка, прикрывавшая желтоватые ребра с уцелевшими комьями гнилого мяса, уже давно потемнела и набухла от сырости и если бы надпись на ней была бы сделана краской или чернилами от нее давно бы уже не осталась и следа, но корявые буквы кто то усердно выжег раскаленным прутом и прочесть их не составляла особого труда.

-- "Трумма Трехпалый, вор и убийца доблестных стражников".

-- Смотри-ка, и впрямь грамотный, -- ухмыльнулся доблестный стражник с факелом.

-- Троих наших порешил, паскуда, -- пустился он в воспоминания, -- мы его когда взяли хотели на месте замочить, но старшой одернул, сказал, мол, судить, да казнить надо. Мы его по мелочи искалечили -- руки, там, ноги переломали, пальцы пообрезали, зубы повыбили, я вот все ребра покрошил. Жалко только повесили, колесовать бы надо было, но колесуют у нас лишь у Ратуши, а там его какой смысл колесовать, публика солидная в основном, никто про этого Трумму и слыхом не слыхивал, а здесь его каждая собака и крыса знает. Да, плохо конечно, колесуют только у Ратуши, жгут на Дворцовой, порют на Рыночной, а по всем остальным местам лишь вешают да обезглавливают, а подумать так какая разница, но префект уперся, заведено мол, испокон веков, и все такое прочее, чтоб колесовать надо, в общем, к Ратуше тащить, вот и пришлось повесить гадину.

Нам уже вторую неделю говорят -- снимите, мол, воняет шибко, а мы все одно не снимаем, пускай висит, в назидание. Скелет один останется -- снимем, да к тому времени опять найдется кого повесить.

-- С такой доблестной и суровой стражей в вашем городе можно спокойно бродить по ночам, -- улыбаясь сказал Ригланд.

-- Ну где можно, а где и нельзя, здесь вот, например, не рекомендуется. Тебе еще повезло грамотей, знаешь как это местечко в городе кличут? Черная Прореха, зашел сюда человек и как в болото канул, ни ночи без покойника, хорошо если один зарезанный или удушенный, а то и дюжина бывает. Но на нашего брата ни одно дерьмо руку поднять не смеет, знают -- из под земли выкопаем и как Трумму -- танцевать под перекладиной, -- ответил стражник с факелом.

-- А ты грамотей, зачем в наш город пожаловал то? -- вкрадчиво поинтересовался высокий стражник, -- Не в наш ли этот как его Инориум.

-- Именно туда, а что?

-- Дак мы про него, про этот оплот нечисти все доподлинно знаем, нам все проповедники рассказали -- и про то, что вы там и чернокнижеством занимаетесь и развратом самым извращенным, растлением и этим, ну как его, забыл, ну когда мужик с мужиком ...

-- Мужеложеством, -- подсказал второй стражник,

-- Во во, этим самым, тьфу гадость какая.

-- Грязный навет, я неоднократно бывал ...

-- Ах ты еще и неоднократно бывал, да я тебя ... высокий стражник замахнулся алебардой.

-- Успокойся ты, -- второй стражник ухватил одной рукой древко его алебарды, -- не велено еще этих грамотеев резать, вот будет велено всех повырежем, да пожгем, а сейчас не велено еще. Вот народ сейчас из поздних трактиров повалит -- найдешь на ком злость сорвать. А ты иди -- обратился он к Ригланду, -- давай, проваливай, пока мой друг тебя как капусту не пошинковал. И мой тебе совет, если ты не чернокнижник и не мужеложец какой-нибудь, вали из нашего города подобру поздорову, завтра же, как ворота откроются, драпай отсюда. Высокий стражник, тем временем успокоился и Ригланд последовал совету его коллеги -- постарался как можно скорее покинуть площадь. Перед тем как нырнуть в ближайший переулок, он не удержался и обернулся -- стражники нашли себе интересное занятие -- они тыкали наконечниками алебард в тело висельника и смеялись.

Эти улицы уже не напоминали Черную Прореху, они напоминали именно улицы, и не что иное -- стройные ряды солидных каменных двух, трех а то и четырехэтажных домов, высящиеся над булыжной мостовой, а на мокрые булыжники мостовой ложился тусклый желтоватый свет масляных фонарей. На этих улицах он уже вполне мог ориентироваться, он помнил их по своим предыдущим визитам в город. Вот улица Краснодеревщиков, затем будет тупик Жестянщиков, а затем и нужный ему ему перекресток где находится трактир "Разогнутая подкова". Час действительно поздний, и на улицах почти нет прохожих, но "Разогнутая подкова" открыта до тех пор пока есть посетители, ну а посетители в этом месте найдутся в любое время суток. Угрюмый широкоплечий детина, стоящий у ступенек, спускающихся к дверям трактира, окинул его взором профессионального вышибалы, и ухмыльнулся, видимо решив, что в случае чего, проблем с этим клиентом не будет. Едва не задев вышибалу (раз этот громила на улице, значит в трактире и не пахнет никакой заварушкой), он спустился по истершимся ступенькам и распахнул двери.

Яркий свет камина и огромной увесистой медной люстры под потолком, запах крепкого темного пива и жаренного мяса, ряды крепко сколоченных столов, за которыми расположились немногочисленные посетители. И, конечно же стойка, за которой выстроился ряд деревянных бочек, и плотные шеренги кувшинов и пузатых бутылок из толстого темного стекла. И распахнутая дверь на кухню, из которой пышет жаром и запахом мяса и пряностей. Никуда не делся и Брант -- главная местная достопримечательность, владелец заведения, высокий и тощий, он наглядно опровергал общепринятое мнение о том, что трактирщик обязательно должен не в меру упитанным, но не взирая на свою худобу и весь свой совсем не богатырский облик он легко на спор разгибал, а то и просто ломал подковы, а претендентов на роль вышибалы экзаменовал лично в кулачном бою и пока что никто не мог устоять в схватке с ним (во всяком случае так обстояли дела в момента последнего визита Ригланда в этот город), и вообще было абсолютно непонятно для чего ему вышибала. Направляясь к стойке Ригланд окинул взглядом посетителей трактира -- вот сидит, судя по всему, мастер-краснодеревщик с подмастерьями, учит молодежь не только премудростям ремесла, но и иным навыкам, вот четверо офицеров городского гарнизона, празднуют выдачу месячного жалованья, вернее не празднуют еще, а так пивком разминаются, пред тем как начать праздновать по настоящему, в полный рост, чтобы было что вспомнить в старости (большинство трактирщиков стремятся выпроводить подобную публику еще до этой стадии празднования, но Брант ничего не боится -- офицер ты там, не офицер, дворянин, не дворянин, а за поломанные столы и за побитые кружки он стрясет все что причитается до последнего медяка), вот еще парочка стражников и парочка среднего пошиба шлюх, и все, больше в трактире никого нет.

Ригланд подошел к стойке,

-- Пивка, потемней и покрепче. Кружку, -- обратился он к Бранту.

-- Где то я тебя уже видел, -- произнес Брант, наполняя темной пенной жидкостью, кружку, которая в ином трактире могла бы сойти и за котелок, -- видел, видел, -- Брант наморщился, пытаясь вспомнить незнакомца, и просиял -- Ба, да никак Ригланд.

-- Здравствуй Брант, думал не узнаешь, после стольких то лет.

-- Ага, не узнаешь тебя, как же. Кто ж забудет, как ты на спор перепил того наемника из Ургама, даром что книжный червь. Но честно тебе скажу, не ко времени ты приехал, ох не ко времени.

-- Да я уж понял, ответил Ригланд сдувая пену и делая первый глоток, -- но это еще не повод, не заглянуть в твое заведение и не попить пивка. -- А Рэйн, Готти к тебе заглядывают?

-- Готти нет, колесован, -- прошептал Брант.

Ригланд поперхнулся и закашлялся.

-- "Колесуют у Ратуши, жгут на Дворцовой, порют на рыночной, а по всем остальным местам вешают и обезглавливают" -- так мне сказал один стражник, мы беседовали с ним у подножия виселицы. И давно это у вас?

-- С год. Но все привыкли. Ремесленный люд никто не трогает, торговый тоже, то что казнят воров и попрошаек, напротив всеми приветствуется, а то, что твоих друзей из Инориума обвиняют в чернокнижии и всяких непотребствах и одного за другим тащат на костер, так до этого и дела никому нет. Я то, понятно, другое дело -- ваша братия постоянно тут у меня столуется, жалко вашего брата. Рэйна вроде как пока не трогают, приходит все еще, и город покидать не собирается, а остальные кто уехал, кто сожжен, кто колесован, а кто засел в стенах Инориума и носа наружу не кажет, думает спасут его эти стены. -- Рэйн, значит заглядывает, -- проговорил Ригланд.

-- Да, ты лучше сядь куда нибудь в темный угол, глаза не мозоль народу своим плащом, досидишь до того как народ разойдется я тебе все подробнее растолкую, или Рэйн придет, он иногда поздненько заваливается, он тебе все расскажет, что у нас да как.

Ригланд выбрал пустой столик в углу куда не дотягивался свет, и стал ждать неторопливо потягивая пиво.

Ждать пришлось недолго -- хлопнула дверь и в трактир вошел низкорослый плотно сбитый человек в черном плаще, покроем напоминающем плащ Ригланда. Человек направился к стойке не оборачиваясь по сторонам, Брант, даже не поздоровавшись, стал нацеживать кружку пива. Протягивая кружку он кивнул в сторону стола за которым сидел Ригланд.

Кивнув, человек в черном, все также не глядя по сторонам, направился прямиком к Ригланду. Не было бурных приветствий, объятий, хлопанья по плечу, они просто кивнули друг другу.

-- Я все знаю, Рэйн, почти все знаю, я вошел через последние открытые ворота -- Вторые Северные и шел через Черную Прореху. А по дороге имел удовольствие побеседовать со стражей, а что не сказали мне стражники, то сказал Брант, ты немногое сможешь добавить.

Рэйн, отхлебнул из кружки, вытер с губ пену, и уставился куда то в плохо побеленную стену.

-- А остальное, я могу домыслить и сам, -- продолжил Ригланд, -- новые жрецы Ятона, бога Солнечного Диска, жрецы в белоснежных одеяниях, их пламенные проповеди, и следующий за ними огонь на площадях, колеса с извивающимися телами, нанизанными на столбы, и страх, когда же они доберутся до тебя.

-- У вас в Илараме ... -- начал, но окончил свой вопрос Рэйн.

-- У нас хуже, у нас спасся только я, мы жили не таясь небольшой колонией, в отдельном квартале, и нас они не стали убивать поодиночке, растягивая удовольствие, а постарались убить всех сразу, за одну ночь, возможно поджигая наш квартал они и не предполагали, что огонь уничтожит заодно и полгорода, и что не все наши станут умирать как овцы, а у кого то хватит решимости, показать свой истинный облик. Я вспомнил то о чем, не вспоминал столетия, вспомнил как убивать без меча и доспехов, и я убивал, и мне удалось вырваться. Но там они называли нас истинным именем, а здесь они просто искореняют какое то чернокнижие. Наверное вместе с нашими они заодно и уничтожают ненавистный им ученый люд.

-- Да ты прав, но откуда они узнали, откуда, кто натравил их на нас, да, мы собирались забрать назад нашу землю, и здесь не обошлось бы без крови, но ведь на протяжении столетий мы не давали им не малейшего повода, никто из нас, исключая тех кто принял облик смертных воинов, не поднял руки на человека, здесь рядом с нашей святыней, бывшей Цитаделью, в которой ныне находится Университет, мы не можем, даже на костре не можем, показать своего истинного облика, иначе они припомнят старые легенды, иначе Цитадель сравняют с землей. Мы в ловушке из которой уже не выбраться.

Рэйн помолчал, сделал глоток, осушивший чуть ли не полкружки, и заговорил снова.

-- А ведь все, все знамения указывают на скорое возвращение Ночного Короля, неужели он вернется когда его народа уже не будет, он дал бы нам силу смести этот город до основания, облечь камнем невидимые ныне верхние этажи Цитадели, Тронный зал...

-- Чему быть, тому не миновать, сколько осталось наших?

-- Из Первых Семей только четверо, низших пока не трогают, но когда будут уничтожены Первые Семьи, низшие станут никем, они не могут правильно распорядиться силой... и они не наделены всей полнотой силы.

-- Там, у нас, мы сражались плечом к плечу, они не станут никем, они станут страшной неуправляемой толпой -- кровожадным зверьем, одержимым желанием убивать, дикой сворой, которую моментально истребят жрецы, а вслед за этим уничтожат Цитадель. Они не могут уничтожить ее просто так, ведь ныне там Университет, этому воспротивится бургомистр, этому будут препятствовать купцы и дворяне отдающие туда на обучение своих отпрысков, убивая нас одного за другим, они ждут когда мы дадим им повод, а пока что они проповедуют... и убивают наших в других городах.

Они замолчали, тем более что в трактире назревала драка. Офицеры, успевшие к этому времени выцедить чуть ли не целый бочонок пива, вспомнили о том, что совершенно забыли о женском обществе за их столом, а дам в трактире было только две, да и тех уже успели подцепить бравые стражники (танцовщиц у Бранта сроду не водилось, служанки по ночам не работали, а кухарками мог соблазниться только глубоко извращенный и пресыщенный всеми земными радостями развратник). Поэтому четверть часа офицеры сосредоточенно придумывали повод набить морду стражникам. Наконец поднялся один бравый вояка, уроженец северных княжеств, в течении долгих столетий погрязших в междоусобных войнах (жители этих земель уже давно забыли, что такое мирное время), а заодно поставлявших всему остальному миру как наемников-головорезов, так и кадровых офицеров. Это был типичный образец прирожденного солдата-северянина -- коротко стриженные белые волосы, голубые глаза, квадратный подбородок, телосложение осадной башни, щегольский черный камзол. Эта живая осадная машина вразвалочку, с кружкой пива в руке, приблизилась к столу стражников и вылила содержимое кружки в лицо ближайшему стражнику.

-- Ты есть мерский свинья, намерефался оскорбить офицер королевской гвардия, -- проскрежетал северянин и влепил стражнику пощечину, вполсилы конечно, он был не настолько пьян, чтобы убивать наповал. Но и этого хватило, чтобы стражник рухнул как подкошенный и приземлился физиономией в миску с какой то похлебкой.

Напарник сраженного стражника сообразил, что во первых никого они не оскорбляли, во вторых у них сейчас отберут девок, которым уже уплочено, а в третьих их будут бить, поэтому с нечленораздельным воплем он схватился за стул и попытался обрушить его на голову офицера. Но встречный удар могучего кулака разнес стул буквально в щепу.

-- Наших бьют! -- заорал один из подмастерьев, уже успевший нажраться до невменяемого состояния, и, схватив увесистую пивную кружку, ринулся на помощь стражникам. Его примеру последовали и остальные подмастерья, и даже грузный толстяк -- мастер -- наемную гвардию в городе не любили, а вот стража набиралась из своих, а своих в драке не бросают.

Из за стойки уже выскочил Брант с дубинкой в руках, чуть не вышибив дверь в трактир ворвался вышибала.

Неизвестно, чем бы закончилось это побоище если бы вслед за вышибалой в зал не ворвались люди в белых балахонах.

-- Прекратить, -- закричал возглавлявший их седовласый старик с золотым диском на груди.

И люди в трактире действительно замерли, попадали на пол занесенные для удара кружки и стулья, опустились руки, разжались кулаки, даже громила -- северянин и то присмирел под пронизывающим взглядом старика и так и не нанес сокрушительного удара, способного отправить стражника к праотцам.

-- Трактирщик Брант, в твоем заведении нашли укрытие два государственных преступника, -- проскрежетал старик.

-- Они ... это ... не укрытие, они пиво пьют, -- пролепетал в ответ Брант, таким испуганным Ригланд его никогда не видел, даже в момент побоища в котором принимали участие отряд наемников с Севера и рота городской стражи, отмечавшая день рождение своего командира, когда казалось что от трактира не останется вообще ничего.

-- Если они пьют у тебя пиво, почему ты е донес о этом в ближайший храм Ятона, а? -- хриплым голосом вопросил жрец.

-- Но ... но ... я же не знал, что это преступники.

-- Ах не знал. Он видите ли не знал. Ладно, с тобой Брант, мы разберемся позднее.

Ригланд и Рэйн на протяжении всего этого разговора не трогались с места, они пили пиво, будто он их вообще не касается.

-- Взять их! -- раздалась короткая, как взмах кнута, хриплая команда и жрецы в белых балахонах устремились к их столу.

Боль возвращалась вместе с сознанием. Боль в перемолотых костях и разорванных сухожилиях. Его не о чем не спрашивали, его просто пытали -- тисками методично, никуда не торопясь, ломали кости рук и ног, затем его, уже с перемолотыми ступнями, кистями, суставами уложили на дыбу -- разумеется деревянные колеса не выкручивали до предела (в этом случае конечности, представляющие собой мешанину обломков костей, обтянутых кожей, просто оторвались бы) но и малой доли оборота оказалось достаточно, чтобы вызывать адскую, ни с чем не сравнимую боль -- он чувствовал как расходятся обломки, как скрепляющие их сухожилия натягиваются как струны и рвутся. И все это время над ним были лишь сводчатый потолок и черные маски палачей. Но он знал, что помимо палачей в камере есть и старик в белом балахоне, с золотым диском на груди. Потом пришел черед каленого железа и игл, а потом ... Что же там было потом?

Ригланд не помнил, да и не особо жалел, что не помнит, он не испытывал не малейшего желания копаться в памяти.

Открывать глаза было страшно (хотя тот факт, что мучители не выкололи и не выжгли ему глаза, все таки радовал), он боялся увидеть свое истерзанное тело. Но боль была все же не такой ужасной, как он ожидал, болела казалось бы каждая косточка и каждый клочок кожи (в кипящее масло опускали наверное, напоследок) но с той, вчерашней болью ее было не сравнить.

И самое главное -- он мог шевелить пальцами, а попробовав согнуть правую руку он понял что она повинуется! Такого не может быть, -- пронеслось в голове, и он сразу себя поправил, такого не может быть, если ты человек. Если ты человек, эльф, дварф, орк, такого не может быть, после такого не живут и уж во всяком случае не машут руками.

Наконец он решился открыть глаза -- его окружала тесная камера, а может быть келья, сквозь зарешеченное окошко под потолком бил поток ослепительного дневного света.

Этот поток не освещал ничего интересного или достойного внимания -- влажная каменная кладка, слой прелой вонючей (неужто описался? ой как стыдно то -- пронеслось в голове у Ригланда) соломы на полу, обрывки каких то ржавых цепей, железную дверь, предназначенную, очевидно, для полевых испытаний новых тяжелых таранов, ну вот, собственно говоря, и все, не считая, Ригланда, обнаженного, целого и невредимого, со сросшимися костями, послушными мышцами, и кожей бледно розового оттенка без следа ожогов и прочих травм.

Не было ни цепей, ни пут, впрочем при запертой двери они и без надобности.

Но дверь оставалась запертой совсем недолго -- спустя буквально пару мгновений после того как Ригланд успел осмотреться в своем новом жилище, раздался скрежет многочисленных отодвигаемых засовов (Ригланд насчитал штук пять, как минимум и невольно проникся уважением к своей персоне) и дверь распахнулась.

На пороге стоял тот самый старик, чьи подручные схватили его в "Разогнутой подкове" и чьи палачи столь старательно и упорно истязали его. У Ригланда создалось впечатление, что этот человек специально терпеливо дожидался пока он он проснется.

-- Ты использовал свою истинную силу лишь для того, чтобы срастить кости и сухожилия, нарастить новую кожу взамен той, что слезла с тебя в чане с кипящей дубильной кислотой!

-- С чем, с чем, еще раз, -- не поверил Ригланд,

-- С кипящей дубильной кислотой, -- повторил старый жрец.

-- А я про такое и не слышал, кислота для дубления кож и сама по себе вещь ядреная, какого рожна ее еще кипятить.

-- Чтоб больнее было, -- улыбнулся жрец, -- в этот чан тебя, кстати, опускали повторно, но уже без кожи.

-- То то я помню все лишь до раскаленного железа, а что еще со мной вытворяли?

-- Больше ничего, палачи устали, им тоже нужен отдых.

-- Палачи устали, значит, а сейчас и они отдохнули, и я отдохнул, и все заново, да?

-- Ну зачем же все заново, до завтрашнего утра можешь отдохнуть, теперь мы доподлинно знаем кто ты такой и до казни тебя можно не беспокоить, да и у палачей хватает забот без тебя.

-- Почему же ты не боишься, что я не приму свой истинный облик, и не разорву тебя на десяток-другой ошметков, а затем не сделаю то же самое и с притаившейся за дверями стражей? Я ведь уже сделал такое однажды, в Илараме.

-- Нет, в Илараме, ты мог сделать все что угодно, хоть весь этот городишко перерезать в одиночку, а затем изнасиловать и сожрать трупы, все что угодно, но здесь -- здесь ваша святыня, которая находится в наших руках. Но мы не можем стереть ее в порошок, потому что, нам никак не доказать, этим дерьмоголовым городским правителям и королевским чиновникам, что вы это вы. Вы предпочитаете мучиться по людски и умирать по людски, что ж -- ваше право. Не хотите принять бой в истинном обличье, умирайте в бренном человеческом теле. Но мы знаем о вас все, мы все знаем, и никто из ваших не уйдет от нас.

-- Ну а позволь задать вопрос напоследок, все одно помирать, по людски, как ты выразился, откуда и что вы про нас знаете?

-- Отчего же нет. Мы исполняем волю высшего иерарха Ятона из далекого Золотого Храма в столице, а ему в свою очередь явилось видение, в котором о вас поведал один из сыновей Ятона.

-- Один из сыновей, значит.

-- Да, один из сыновей. Он рассказал о вас все. Вы беглецы из Амириама, а если быть более точным, то из Волтангира, вы побочная ветвь волтонгов -- народа людей-волков, пошедшая в ученичество к импваари -- народу немертвых, прародителям современных вампиров, и некоторых других более безобидных немертвых народностей. Вы обучились у импфаари многим премудростям. Вы дали себе новое название -- фарволотонги, не знаю, что оно обозначает на вашей тарабарщине, но люди попеременно путают вас то с вампирами, то с оборотнями, в людских языках это слово не прижилось. Искусство чтения мыслей и управления помыслами смертных вас не привлекло, это вампиры стали мастерами иллюзий, а вы посвятили все свое время ученичества искусству изменения телесной формы, вы могли превратится во что угодно, при условии, что это что угодно столько же весит, но в конце концов ваше умение стало создавать трудности вам самим, и вы приняли закон который позволял вам иметь лишь два облика -- человеческий и тот который вы нарекли истинным -- облик кошмарной твари, являющейся помесью между волком и летучей мышью.

А затем Импвааари вступили в войну с кем то, кто еще более мерзок чем они сами, сын Ятона назвал их ланкраками, но кто они такие разъяснять не стал, вернее на вопрос о том, кто это ответил просто и лаконично -- "Пожиратели света". И в этой войне победа досталась этим неведомым ланкракам, и вы остались без наставников или, что представляется мне более вероятным, без добрых хозяев.

Но один из импвааари уцелел, он и стал вашим Ночным Королем. Здесь, буквально в двухстах шагах от башни, в которой мы с тобой так мило беседуем, находилась его Цитадель. Но Король вынужден был покинуть своих поданных, он отправился в то, что именуется вами Гирлянды Миров, искать, а может быть творить подобных себе. А вы остались, причем остались один на один с новой напастью -- набирающими силу людскими королевствами. Наши хроники тысячелетней давности хранят память о войне с вашим народом. Как ты наверное помнишь -- ваш народ проиграл, наши предки победили.

Цитадель долгое время была резиденцией королевского наместника, а потом стала Университетом. Уцелевшие вашим не оставалось ничего иного, как слиться с людьми, притвориться людьми и ждать. Ждать когда вернется ваш Король и даст вам силу, расправится со своими недругами -- то бишь нами -- жалкими смертными двуногими, которые не умеют ни в кого превращаться. Но увы, вынужден тебя огорчить, Король не вернется, так нам сказал посланец Ятона. Не вернется в течении ближайших столетий, а за это время исчезнете не только вы, но и память о вас. К тому же мы позаботимся о том, чтобы вашему Королю некуда было возвращаться -- Цитадель долго не простоит. Мы уничтожим ее вопреки всему.

Старик замолчал, он смотрел куда сквозь узкое зарешеченное окошко под самым потолком камеры.

-- Что ж, готов признать, вы победили, -- произнес Ригланд. Но в его голосе не было ни горечи ни отчаяния.

Под потолком зала накапливалась вечерняя темнота, зал напоминал перевернутый кубок и на дне этого кубка расплескалась едкая темная жидкость. Ректор университета Инориум стоял у входа в зал, зал где совершались торжественные церемонии. Наверное это помещение могло вместить добрую треть населения города и человек под высоким, уходящим в темноту, потолком мог почувствовать себя беспомощным как насекомое.

Светильники на стенах явно терпели поражение со сгущающейся послезакатной тьмой. Они еле еле справлялись лишь с освещением поблекших выцветших гобеленов, просторных как паруса тяжелых боевых судов -- с тяжелых складок ткани угрюмо смотрели давно умершие или убитые воины, великие правители древности, и давно поверженные враги.

В зале не было ничего кроме возвышения в центре, возвышения напоминавшего огромной постамент, вот только никакой статуи на нем было, а была лишь выточенная из красного дерева кафедра. Ректор только, что вернулся из библиотеки. Совсем недавно ее взгляд скользил по выцветшей вязи букв, нанесенных на пергамент столетия назад. Строки летописей повествовали об осаде Торгонда -- цитадели существ, которые могли менять свой облик, о пылающих струях зажженной нефти, изрыгаемых специальными машинами, гигантских обломках скал, которые катапульты вышвыривали на огромную высоту, рушащихся стенах, пиршестве пламени и смерти. Только машины помогли им тогда одержать победу, машины и сталь, выкованная и закаленная великими мастерами прошлого.

Разумеется ректор знал, что осажденный почти тысячелетие назад Торгонд и современный Илариум -- одно и то же знание. Более того, он знал кем являются некоторые его коллеги, преподающие философию, медицину, ясновидение, в основном дисциплины не имеющие отношения к точным холодным вычислениям, трезвому расчету. Науки и навыки, имеющие отношения к озарениям интуиции или к совершенно абстрактным размышлениям, или же к устройству человеческого тела.

Провидцы и медики Илоирума славились далеко за его стенами. Но гнев жрецов Ятона обрушился сейчас на всех его обитателей, нет не только на тех, кто когда то невообразимую бездну времени назад стоял на его стенах, но и на обычных людей, вернее на людей в совершенстве владеющих математикой, алхимией, механикой.

Многие из них уже окончили жизнь на городских площадях. Другие в темноте темниц дожидаются своего последнего часа. Третьи трепещут от страха и пишут длинные пространные на имя Короля и верховных иерархов Ятона.

Ректор неторопливо брел к центру зала. Что же высилось когда то здесь на этом постаменте. Идол? А может быть трон? Летописи утверждают, что на постаменте из черного камня, когда осаждающие ворвались в этот зал не возвышалось абсолютно ничего -- постамент был пуст.

Откуда в зале мог взяться ветер? Не сквозняк, а именно ветер, -- недоумевал ректор, одергивая полы развеющегося плаща. Почему потускнел свет светильников? Неужели нерадивые слуги поленились до краев наполнить их маслом?

Великое Солнце, я кажется схожу с ума, -- прошептал старый ректор. Постамент не был пуст. В сгущающихся сумерках четко вырисовывались очертания трона - подлокотники, оканчивающиеся оскаленными клыкастыми мордами рептилий, высокая спинка, увенчанная не то остриями копий, не то острыми и тонкими клыками.

И трон не был пуст, сгущающийся сумрак скрадывал очертания темной фигуры, но старик чувствовал взгляд, взгляд обжигающий как струя горящей нефти.

Ригланд забылся сном, он не чувствовал запаха вонючей гнилой соломы, холодной сырости старого каземата. Он видел трон, он слышал голос владыки. -- Пора, пришел час последней схватки. Забудьте о веках лицедейства, вы не ремесленники, вы не купцы, вы не магистры людских наук. Вы сыновья ночного мрака и лунного света. Расправьте крылья, выпускайте когти, обнажите клыки. Вам не нужны сталь, вам не нужны машины, швыряющие камни, вам не нужен жидкий огонь.

Мстите за братьев, погибших в великой битве, мстите за убитых ныне, мстите, убивайте, пришел час последней битвы.

Свет, горящий в пропастях глаз, шелест кожистых крыльев, пламя голода, сжигающее тело и душу, жажда, разъедающая как кислота и сила ... сила, которой наливаются мышцы, сила способная плавить мышцы как воск и отливать из этого воска все, что подскажет собственный гнев.

Мстите, -- сказал владыка, убивайте, -- сказал он. От него тянуться сверкающие нити, проводники Силы. Нельзя ослушаться приказа, нельзя... И даже если бы он мог, ЭТОГО приказа он бы не ослушался никогда. К Темным Богам доводы разума, предки, покрытые белой шерстью, жители ледяных равнин, доверяли только звериным желаниям, ибо они и были хищным зверьем, безжалостными владыками снегов и льда. Они убивали, чтобы утолить голод, вечный волчий голод, они рвали клыками теплое податливое мясо и пили кровь. Волчье прошлое, наследие многих поколений предков, и новые навыки и желания доставшиеся от великих учителей, приказ Ночного Короля, вернувшего ему силу, все это заставило Ригланда подняться с охапки прелой соломы.

Винтовая лестница уходила в темноту, одинокий факел, который больше коптил, чем светил, по мере своих скромных возможностей освещал лишь площадку перед прочной, сделанной чуть ли не из бревен, дверью камеры. Освещал он и двух скучающих солдат городского гарнизона. Если бы они охраняли обычного узника, арестованного по приказу бургомистра или кого то из городских чиновников, то время можно было бы скоротать за игрой в кости. Но это был далеко не обычный узник, один из многих необычных узников, которыми наполнили городскую тюрьму в течении последних месяцев.

Храм Ятона, стоящий на площади перед Ратушей, был совсем не предназначен для содержания узников, и уж тем более он не был предназначен для допросов и пыток. Верховный жрец храма попробовал поначалу оборудовать камеру пыток в хромовых подземельях, но осмотрев камеру пыток и прочие камеры в городской тюрьме понял тщетность своих усилий -- палачи из городской тюрьмы имели богатейший опыт, основанный к тому же на многовековых традициях.

Так что и содержание узников, и пытки узников, и казни на площадях -- все это тяжелой обузой легло на городские власти. Жрецы неизменно присутствовали при допросах и пытках, а иногда и принимали в них посильное участие, но почетную обязанность сторожить двери камер они любезно предоставили городской страже.

Вдобавок ко всему они еще и не давали спокойно нести службу -- примерно каждые полчаса они обходили все посты, задавая стражникам крайне глупые вопросы. А застав их за игрой в кости, они немедленно бежали жаловаться тюремному начальству.

-- Завтра уже нам не придется его сторожить, -- сказал один из стражников, по комплекции напоминавший бочку с пивом.

-- Его то не придется, да еще кого нибудь вселят, -- ответил его коллега длинный детина ростом чуть ли не выше копья. -- Не понимаю зачем волочь человека в темницу, кормить тут его а казенный счет, платить палачам дополнительное жалованье, а затем волочь человека на площадь. Не проще уж сразу на площадь, представляешь какая была бы экономия, да и мы бы тут не мучились.

-- Ну это не нам с тобой решать. Я б ему хоть сейчас бы глотку перерезал, нелюдь поганая. Мне вчера Хальф -- подручный палача, рассказывал, что они с ним всю ночь делали. Пресветлое Солнце, да этого двадцать раз хватит чтобы концы отдать -- и кости то они ему ломали, и на дыбе растягивали, и железом жгли, и в кислоту дубильную окунали, и чего только не делали. Тебя вот в чан с этой гадостью окунут -- долго ли ты протянешь без кожи. А этот живехонек, будто он тут отдыхать поселился.

-- Ну отдыхать не отдыхать, но завтра к вечеру от него останется один пепел. Эти жрецы надоели хуже горькой редьки -- "А что ты слышал?", "А что ты видел", что можно увидеть да услышать сквозь дверь, которую и тараном не прошибешь?

И тут они услышали то что заставило их схватить прислоненные к стен копья, звук был прекрасно слышен сквозь дверь, сколоченную из толстых дубовых брусьев.

Этот звук заставлял белеть от страха охотников, которых ночь застала на лесных дорогах, крестьяне услышав его хватались за колья и топоры, а в землях расположенных на сотни миль севернее этот звук, разносящийся над заснеженной равниной, омытой лунным светом, означал что к тому, кто его слышит приближается смерть.

Это был вой, заунывный волчий вой, древняя песня о Луне и снеге, о радости ночной охоты, о последнем крике жертвы, о голоде, который скоро будет утолен.

-- Кто бы он ни был, дверь ему не по зубам, -- пробормотал длинный стражник, невольно пятясь к лестнице.

Тот кто находился за прочной, на вид ничем не прошибаемой дверью, казалось бы услышал эти слова. И дверь оказалась совсем не такой прочной как кажется на первый взгляд -- она разлетелась от первого же удара нанесенного изнутри.

Путь к стенам Инориума, нет не Инориума -- Торгонда, он помнил смутно. Он никогда не мог вспомнить любую их схваток, в которых принимал участие, во всех подробностях. Да и не стремился. В памяти откладывались обрывочные видения. Искаженные ужасом лица, зияющие раны, темнокрасные брызги, эти яркие видения перемешивались и наслаивались друг на друга.

Он стоял в Тронном зале у самого подножия трона. Рядом застыли братья, уцелевшие братья. А сквозь высокие окна в зал врывался тяжеловесный багровый свет. Тени метались по каменной кладке, уже не прикрытой полотнищами гобеленов.

Он смотрел на трон, на существо восседавшее на троне. Он смотрел и в нем зарождался страх, страх которого он не испытывал никогда, даже в камере пыток. Владыка мог принять любой облик, он мог стать хоть гобеленом, хоть оконным стеклом, но то что сидело, а вернее находилось на троне не было Ночным Королем.

Он был в уверен в этом, он знал это. Оно использовало его, оно использовало его братьев, говоря с ними голосом владыки. Трон окутывал сгусток мглы, непроницаемой и холодной как безлунная ночь на далеком Севере, ночь когда небо стянуто тучами пред великой снежной бурей.

И словно бы в ответ на его мысли под невидимым потолком зала раздался безумный рокочущий смех, смех перемешанный с багровым светом, который источал горящий умирающий город.

Cash loans payday loans. Скачать Counter Strike 1.6 | САМЫЕ Лучшие почтовики ИНТЕРНЕТА